Salus populi suprema lex (988) (don_katalan) wrote,
Salus populi suprema lex (988)
don_katalan

#сто_років_тому, перші числа квітня 1918. Місяць до перевороту

Алі Татар-заде
Фрагменти спогадів Скоропадського, відібрані й скомпоновані мною за певними темами й тезами.
— Союз Земледельцев. — Украинская Народная Громада. — Хлеборобы. — Липинский. — Михновский. — Донцов. — Вопрос о Гетманстве
.
_____________
.

Мое появление на посту гетмана произошло совсем не планомерно, а почти внезапно для меня самого.
Одна из главных моих ошибок была та, что перед тем, чтобы взять власть в руки, я не имел людей, с которыми спелся бы, которые разделяли бы мои убеждения, которые доверяли бы мне, а я им вполне.
Это случилось потому, что я сам не шел сознательно к Гетманству, к которому меня выдвинули быстро развившиеся события.
Я не говорю, что не предполагал, чтобы в Украине в будущем не было гетмана, наоборот, я был убежден, что, это произойдет, — но я полагал, что предварительно будет создана партия, видящая в спасении Родины необходимость создания сильной власти в лице диктатора — гетмана,
и что этот диктатор проводил бы те принципы, которые легли краеугольными казнями в основу партии; затем эта партия, все расширяясь и увеличиваясь численно, создала бы свои отделы по всей Украине, которые бы, в свою очередь, поддерживали идею Гетманства и его начинаний.
Гетман, прежде нежели вступить в исполнение своих обязанностей, по-моему, должен был подыскать себе людей, из. числа наиболее соответствующих, на посты министров, спеться с ними по всем коренным вопросам и тогда уже идти на дело.
На самом же деле вышло не так: партия только что начинала жить и развиваться, мы еще хорошо друг друга не знали,
идея сильной власти, хотя бы временно единоличной, для проведения основных принципов партии, как я говорил выше, в лице партии официально не исповедывалась, а лишь чувствовалась.

В штабе корпуса был у меня капитан Богданович, он теперь тоже жил с нами в одной гостинице.
На его обязанности было доставать из какой-то хорошей молочной, которую он один только знал, сливки, при том он должен был сообщать нам всегородские новости.
Однажды он спросил меня, не читал ли я статью какого-то правничьего товарищества.
Я прочел.
Оказывается, что это Товарищество Украинских Юристов выступило с сильной критикой против существующего положения вещей и требовало, чтобы власть была передана какому-нибудь лицу с диктаторскими полномочиями, которые одни могут спасти страну от того критического состояния, в котором она находилась.
Помню, что эта статья произвела на меня впечатление.
Написал ее некто Парчевский, я его потом хорошо узнал. Убежденный украинец, стремившийся возродить старые времена Гетманства, большой идеалист.
Он записался к нам в партию, недурно говорил и дал толчек партии в сторону проповедывания идеи Гетманства.
Это было в начале второй половины марта 1918 года. {старим стилем – А.Т.}.
Мне действительно казалось, что только сильная, доброжелательная к народу власть теперь может принести пользу, что и немцы, и австрийцы с такой властью будут считаться.
И, действительно, окидывая взглядом вокруг себя, я положительно не видел никого, кто бы в данный момент подходил для того, чтобы эту обязанность принять на себя.
Из украинцев никого, все они мечтатели или крайние шовинисты галицийской ориентации.
Ни за кем из них великороссы на Украине не пойдут.
Из великороссов тоже никого не было (украинцы этого никогда, кстати, не допустили бы).
И вот постепенно я надумал, что действительно наиболее подходящий — и, во-первых, в украинских кругах меня хорошо знают, во-вторых, я известен в великорусских кругах, и мне легче будет примирить, чем кому-либо другому, эти два полюса.
Тяготевшие к Польше правобережные земледельцы-католики ничего, в общем ппротив меня тоже иметь не могут.
В армии меня знают.
Все это вырисовывалось туманно, но с этого момента я ясно думал, что к этому события приведут сами, так как другого выхода не было.
Я помню, тогда думал о Петлюре, но отвергнул эту мысль.
Петлюра честолюбив, идеалист без всякого размаха, а главное, — за ним пошли бы только крайние левые круги Украины и галичане,
затем он не столько государственный деятель, сколько партийный, а это для создания государства не годится.
Кроме того, с ним не считались бы немцы.
Хотя якобы под фирмой Петлюры я был свален и должен был бы поэтому иметь зуб против него, я все-таки скажу, из всех социалистических деятелей на Украине это единственный, который в моих глазах в денежном отношении остался чистым человеком;
затем он искренен, в нем много рисовки, но это уже черта украинская, я думаю, воспитанная в украинских деятелях всем прошлым украинского движения.
… Я повторяю, в то время я не думал непосредственно о перевороте, но полагал, что постепенное значение партии может возрасти только в том случае, если мы фактически во всех учреждениях будем иметь своих агентов.
… Я невольно думал, что же будет дальше? Немцы все сильнее и планомернее захватывали страну.
Я наблюдал ту педантичность и обдуманность, которые сказывались во всех их действиях.
Я видел, что ни не объединятся те культурные слои общества, которых у нас было мало на Украине, но которые были распылены, немцы же, всегда считавшиеся с умом и силою, просто при известных условиях превратят Украину в новую Германию.
(…)
Меня удивило, что существовали только одни социалистические украинские партии.
Все русские партии ничего не делали, а если и делали, то в такой области, которая никакого отношения к создавшемуся положению вещей иметь не могла.
Кадеты и другие все твердили свое, а жизнь уносила их совсем в другую сторону.
Слыша различные мнения и наблюдая ту полную растерянность, которая тогда существовала среди всех оттенков более или менее имущих классов, мне представлялось, что у нас существовали только одни украинские социал-демократы и социал-революционеры, а затем неопределенная народная масса.
Все остальное или будировало, среди них, главным образом, украинское течение, или молчало.
Немцев я тогда совершенно не знал, по слышал, что когда с ними говорили, они были очень удивлены, что не видят никаких признаков работы несоциалистических партий.
Этот абсентеизм приводил их к заключению, что именно мнение социал-демократов и социал-революционеров и является той доминирующей нотой внутренней политики, которую нужно поддерживать.
Я же в течение 10 месяцев, постоянно имея общение с отдельными деятелями этих партий, убедился уже, — насколько, при всей их искренности и желании что-то создать, они интеллектуально бессильны вывести страну на созидательный путь.
Кроме того, мне было ясно, что главным препятствием для работы более культурных кругов являлось то шовинистическое галицийское украинское направление, которое нашей народной массе далеко не так нравилось, как об этом думали теперешние вожди украинства.
Все эти мысли привели меня к сознанию, что необходимо создать демократическую партию, это обязательно (украинец в душе демократ), но совсем не социалистическую.
Затем, эта же партия должна была исповедовать украинство, но не крайне шовинистическое, а определенно стоя на задаче развития украинской культуры, не затрагивая и не воспитывая ненависть ко всему русскому.
Я полагал, что такая партия объединит всех собственников без различия оттенков в борьбе против разрушительных социалистических лозунгов, которые, к сожалению, у нас, раз исповедывается социализация, одни имеют успех.
Этого иностранцы у нас не понимают; они думают, что мы можем держаться на ступени разумного социализма, как это бывает в западных странах.
Я глубоко убежден, что у нас это немыслимо.
Если правительство станет на путь наших социалистических партий, оно докатится через короткий срок до явного свирепого большевизма.
Для меня это аксиома.
Мы сначала должны демократизировать страну, воспитать людей, развить в них сознание долга, привить им честность, расширить их культурный горизонт, и тогда только лишь можно разговаривать о дальнейшем этапе социальной эволюции.
Еще в 1905 году, как-то у начальника Заамурской железной дороги, генерала Хорвата, в Харбине, мне пришлось слышать, как Михаил Стахович говорил, что нашему крестьянину нужен или царь, или анархия.
Я думал, что он не прав, теперь я полагаю, что ему, во всяком случае, понятнее царь или большевизм, чем программа социал-революционеров ней подобные.
Мне много приходилось говорить с народом, те откровенные мнения, проникнутые сознанием их непреложности, которые мне приходилось слышать, только подтверждают мое мнение.
И это совершенно не относится к самому низшему слою народа, нет, наша полуинтеллигенция мыслит в том же духе.
Скажу более, наша интеллигенция, в другой лишь области, в. особенности помещичий класс, тоже исповедует те же принципы.
Несмотря на все то, что помещики пережили, они стоят на точке зрения, что все должно вернуться к старому, никаких уступок.
Большинство же наших неимущих интеллигентов или проповедуют какую-то маниловщину, проникнутую глупейшим сентиментализмом, или же просто в скрытой форме большевизм.
Эти большевистские теории они проводят в жизнь не потому, что верят в коммунизм, а просто потому, что их раздражает недосягаемое для них имущество; им неприятна зажиточность, но как только они этой зажиточности достигают, они перекочевывают в большевиков справа.
Я думал, что партия, которую я намеревался создать, должна была как раз вести к известным компромиссам, как справа, так и слева, в социальном отношении и в великорусском и в украинском вопросах в смысле националистическом.
Первоначально я составил программу с Лизогубом, но прежде нежели я остановился на окончательной редакции, она подверглась большой переработке.
.
Союз Земледельцев
.
Союз Земельных Собственников, который представлял большую силу в наших глазах (в том отношении, что он мог создать, благодаря своей организации, величественный, импонирующий съезд), сразу стремился взять все в свои руки.
Я пользовался ими, но с оговорками.
Самое главное было узнать, что думают немцы, а они молчали и только, видимо, разбирались в общественных течениях.
Разработав программу, я отправился в Союз Землевладельцев, виделся там с правителем дел, Вишневским, с Василием Петровичем Кочубеем и Михаилом Васильевичем Кочубеем и сказал им о своих сомнениях, а также о проекте партии.
Они, видимо, были заинтересованы, решено было, что через несколько дней соберется небольшой кружок и я выскажусь определеннее.
Я редко испытывал такое разочарование в способностях наших высших классов что-нибудь создавать, как тогда, когда через несколько дней в маленькой обособленной компании в помещении, где собрались члены союза, я начал излагать свои взгляды.
Я хотел очертить положение, затем перейти к тому, что нужно сделать, а именно, выступить партии с определенной программой, так как, стоя на точке зрения Союза, жизнь пройдет мимо него.
Я хотел указать, что украинское движение не есть пропаганда немцев, а живет в народе, что, может быть, это многим и неприятно, но это нужно учесть;
что немцы считаются только с силой, а силу мы можем противопоставить только в лице партии,
что партия, предлагаемая мною, не предопределяет форму правления, но ясно стоит за демократичность и за сохранение собственности.
Демократичность в программе главным образом выражалась, кроме обычных требований в демократических партиях, еще сильным сдвигом в аграрном вопросе.
Я еще и десятой части не сказал того, что отел сказать, как уже видел, что чего-нибудь добиться тут немыслимо.
Во-первых, в вопросе национальном — никакого послабления, кроме того, в вопросе аграрном, когда я заикнулся о необходимых реформах, на меня сразу посыпалась масса реплик.
Помню, как я был зол на покойного теперь гр. Мусин-Пушкина.
Он сидел и молчал, но видно шло, что все, что я говорил, ему не нравилось.
Наконец, он начал резко опровергать мои доводы, все время с чувством какого-то превосходства, указывая на то, что «у нас в Государственном Совете смотрели на аграрную реформу так-то и так-то».
— Да при чем тут Государственный Совет, —думал я, —ведь с этим Государственным Советом и подобными учреждениями докатились мы до того, что переживаем революцию и неразбериху, по грандиозности и бессмысленности проявлений которой мир еще не переживал.
Я постарался, видя настроение общества, все скомкать и ушел, решив больше с этими господами не разговаривать.
У большинства членов союза почему-то существовало убеждение, что весь мир должен быть для них; что немцы, как только придут, немедленно восстановят старый режим; что все, что тогда переживалось, было лишь временно; поэтому думали, к чему какие-то уступки, когда можно все получить с лихвой.
Это мнение существовало не только лишь у помещиков, но и у селян.
(Когда немцы надвигались на Украину, то крестьяне до прибытия их уже местами все возвращали).
Как бы там ни было, оказалось, что все же кое-кто из числа членов Союза Землевладельцев поверил моим доводам, так как впоследствии, когда партия начала работать, они записались у нас.
.
Украинская Народная Громада
.
Первое учредительное заседание партии мы устроили у Николая Николаевича Устимовича.
Этот Николай Николаевич был прекрасным типом старого украинца, действительно не за страх, а за совесть любил Украину.
Я с ним тогда только что познакомился.
Это честный и благородный человек, в чем я имел возможность не раз убедиться.
Теперь здесь разнеслась весть, что его расстреляли украинцы за то, что он был за меня и дрался в Дарнице в декабрьские дни.
Пока я не хочу этому верить. Да ляжет тягчайшим позором это преступление и убийство на тех лиц, которые руководили этим злодеянием!
На первое заседание партии были приглашены лица, видимо, без особого выбора.
Помню, что произошла небольшая заминка, когда я прочел программу, услышал мнения совершенно «не из той оперы».
Оказалось, что кто-то пригласил на наше собрание несколько членов Союза Русского Народа.
Там был некий Родзевич, который, как я потом слышал, являлся в Одессе чуть ли не главарем этого союза.
На следующих заседаниях они у нас уже не бывали.
На заседаниях партии, наряду с такими украинцами, как Шемет, Парчевский, Полтавец и другие, сидели Воронович, присяжный поверенный Дусан, Михаил Васильевич Кочубей и другие, по своим убеждениям резко отличавшиеся от первых, но связанные общей идеей провести те принципы, которые мы положили в основу партии.
Меня это успокаивало, и я думал, что пуп, взятый нами, правилен.
Гижицкий играл тут большую роль; это удивительно способный человек и большой энергии, совершенно неспособный к постоянной и будничной работе, но в острые минуты бытия человеческих обществ он незаменимый член партии.
Я не знал, когда он успевал отдыхать.
Осведомленность его была поразительна, и, конечно, он играл одну из первых скрипок в высшем обществе.
Но так как я его мало знал и так как он получал у нас все большее значение, я поехал к Андрею Васильевичу Стороженко, который должен был его знать, за справками.
А.В. дал о нем самую лестную рекомендацию, и я успокоился.
.
Михновский
.
Тогда же у меня был Михновский{123}. Вот о нем и его партии я хочу поговорить подробнее.
Еще в самом начале революции, чуть ли не в марте месяце 1917-го года, Михновский выступал в Киеве как украинский деятель, участвовал в уличных демонстрациях, чуть ли не ездил в Петроград хлопотать о признании Украинской Республики Временным правительством.
Потом вынырнули новые деятели, и он исчез.
Как мне рассказывал впоследствии Михновский, Петлюра, побоявшись его влияния, убедил тогдашнего командующего Киевским военным округом убрать из Киева Михновского, служившего тогда по военно-судебному ведомству, в какую-нибудь армию, что и было сделано.
Михновский скрывался, или скорее не появлялся как политический деятель довольно долго.
Он был присяжным поверенным в Полтавской губернии.
Я спрашивал полтавцев о Михновском, все мне говорили, что этот человек страшно неуживчивый, обладающий громадным самомнением, желающий во чтобы то ни стало играть роль, фактически не обладая для этого соответствующими качествами.
Должен сознаться, что мнение это о нем было довольно единодушно, даже среди многих украинцев, которые предупреждали меня, дабы я не вздумал пригласить Михновского к себе на службу.
Лично на меня он далеко не производил такого впечатления, если не считать его крайне шовинистического украинского направления, которое все ему портило.
В социальном же отношении и он, и его партия были мне всегда по душе.
Эта партия, к сожалению, очень немногочисленная, демократична, никаких социалистических крайностей в ней нет, собственность признает, вместе с тем проникнута не теоретическими лозунгами, а стремится приступить к делу.
.
Хлеборобы
.
Еще будучи с корпусом в Меджибужье, ко мне вдруг явились два офицера от Богдановского полка, Павелко и Лукьянов, оба с высшим образованием, очень выдержанные молодые люди, они произвели на меня хорошее впечатление.
Мне этот их антисоциализм тоже понравился.
Оба оказались помощниками Михновского, которого боготворили и считали будущим украинским Бисмарком.
Что Михновский человек неглупый, это верно, но почему он должен быть украинским Бисмарком, этого я не знаю.
Лукьянов на меня производил впечатление несложного человека,
Павелко же, наоборот, казался мне подозрительным, хотя я не имел никаких определенных данных, а из разговоров с ним вывел, что у него могут быть кой-какие тайные связи с элементами, далеко не сочувствующими той ориентации, которой я придерживался, и поэтому я его остерегался. Через некоторое время он просил перевода и исчез.
Теперь же, когда я уже обосновался в Киеве, он снова появился и привел ко мне Михновского. Повторяю, я в Михновском ничего скверного не видел и не мог понять, почему к нему относятся так отрицательно.
В его партии было тоже несколько человек, с которыми я любил поговорить, это братья Шеметы, а затем молодой историк, Липинский, которого я впоследствии назначил нашим представителем в Вене.
Во всех этих людях я не любил лишь их крайнего украинства, из этого страшная нетерпимость ко всему неукраинскому.
В смысле же программы внутренней политики, [эта партия] была вполне приемлема.
Эту партию в особенности ненавидел Союз Землевладельцев-Собственников и в каких только преступлениях ее не обвинял, что всегда, при проверке, оказывалось вздором.
Партия их называлась Украинской Хлеборобско-Демократической.
Она главным образом имела успех в Полтавской губернии, была немногочисленна, но сыграла, благодаря свой сплоченности, большую роль в деле свержения Рады.
Она первая нанесла ей серьезный удар.
Из Полтавской губернии от нескольких уездов прибыло несколько сот, хлеборобов, принадлежавших к Украинской Демократической Партии, во главе, кажется, с Шеметом, и решительно требовало изменения Третьего Универсала, в котором, как известно, собственность на землю была уничтожена.
Появление неподдельных селян, людей земли, людей убежденных и не стесняющихся ясно высказывать свое мнение относительно всех тех порядков, которые тогда у нас существовали, произвело сильное впечатление на Киев.
С одной стороны, все противники Рады подняли голову и сразу вошли в некоторый контакт с прибывшими,
с другой стороны, в кругах Рады появилась еще большая растерянность, ведь уже ей нельзя было говорить, что весь народ санкционирует этот 3-ий Универсал, оказывается, что часть доподлинного народа-труженика на земле совершенно не разделяет это мнение.
Нельзя было также свалить на голову великороссов это появление, так как селяне были самые убежденнейшие украинцы-самостийники школы Михновского.
Всевозможные личности из Центральной Рады начали подъезжать к полтавцам с агитаторскими речами.
Никакого впечатления все эти речи на них не произвели; они твердо стояли на своем мнении.
С другой стороны, на них наседали всевозможные партии, включая и Союз Русского Народа, но эти партии встречали реши тельный шпор.
Создание Украины и мелкая земельная собственность были их девизом, все остальное они выбрасывали.
Появление этих господ, их смелые требования были настолько неожиданны, что на них в Киеве любители всего нового ходили смотреть, как ходят в театр, в цирк и в другие подобные места.
Я понял, что именно в этом классе народа заложены здоровые гражданские начинания.
Свиделся несколько раз с Михновским, Шеметом и другими господами, причастными к этой партии.
Союз Земельных Собственников был вначале в восторге от них, предполагалось с ними объединиться; но ту линию, которую поддерживало в политике Союза его главное областное киевское управление, слишком крупно помещичье, ретроградное и нетерпимое к каким бы то ни было уступкам как в аграрном, так и в национальном вопросах, тоже не склонило упрямых полтавцев идти к ним на соединение.
Селяне, главным образом, боялись того, чтобы Союз Земельных Собственников, богатый и многочисленный, не обезличил их.
Тогда, к сожалению, многие из влиятельных лиц Земельного Союза стали в решительно враждебные отношения к хлеборобам-демократам, обвиняя их в крайнем социализме и в том, что Шемет и Михновский ставленники немцев и униата Шептицкого.
Я считаю, что все это сплошной вздор, что земельные собственники неправы.
Лично повторяю, партия хлеборобов-демократов была, не знаю, как теперь, чрезвычайно полезная партия, которую нужно было поддерживать.
Что она была против крупной земельной собственности, это, главным образом, злило членов Союза Земельных Собственников.
Я же считаю, это было со стороны Союза Земельных Собственников неразумным, тем более, что хлеборобы-демократы признавали только вполне законные способы парцеляции крупных имений.
Я тоже сторонник мелких хозяйств, особенно на Украине, и неоднократно говорил, что мой конечный идеал был видеть Украину, покрытую одними лишь мелкими, высокопроизводительными, собственными хозяйствами, продающими свеклу сахарным заводам, уже все ставшие акционерными, причем заводы должны были иметь и часть капитала в мелких акциях, дабы более зажиточные и культурные хлеборобы-собственники могли их приобретать.
Знаю, что этого трудно сразу достичь, да я и не говорил, что это появится росчерком пера, а смотрел на это как на тот идеал, к которому мы должны были стараться дойти, конечно, только законными государственными мерами, елико возможно меньше губя ту культуру, которая безусловно достигнута некоторыми и даже многими, особенно помещичьими имениями правобережных римо-католиков.
Но Союз Земельных Собственников, и особенно польская организация «Рада земян», решительно не разделяли этого взгляда.
Это выяснилось значительно позже, в то время, когда существовала Центральная Рада со своими земельными универсалами, отменяющими всякую собственность на землю, когда имения были разгромлены, когда наступала весна и было ясно, что если теперь чего-нибудь не предпринять, то дикие порядки, заведенные Центральной Радой, внесут еще большее расстройство в дела имений, а может быть, эти порядки окончательно утвердятся, тем более, что немцы, на которых помещики так рассчитывали, совсем не проявляли склонности ко вмешательству в земельные украинские дела.
В то время Союз Землевладельцев был куда сговорчивее: «Лишь бы выкуп какой-нибудь получить, а то жить нечем» — вот лейтмотив, который тогда, в большинстве случаев, приходилось слышать от них.
Селяне, произведя большой эффект, основательно выбранив правительство, уехали, но мысли, которые они бросили, остались.
Помню, как-то приходит ко мне Коношенко и сообщает, что на 12-ое мая, в противовес только что уехавшей полтавской депутации, предложено созвать Украинское Учреди тельное Собрание.
Для всякого было ясно, что это было бы за Учредительное Собрание, в такой короткий срок набранное, и насколько, при тогдашних условиях, это собрание отражало бы действительные мнения народонаселения.
Вместе с тем, одно название Учредительного Собрания все же, так или иначе, импонировало бы массам и придало бы решениям этого скороспелого учреждения вид законности, освященный в глазах профанов якобы «сознательной волей народа».
Откуда Коношенко все это узнал, я уже не помню.
Он вообще имел какие-то связи во всех мало-мальски значительных партиях и правительственных учреждениях.
Под влиянием только что закончившегося съезда полтавцев, видя то значение, которое имеет этот хлеборобский элемент, решено было проповедывать большой съезд всех хлеборобческих элементов Украины.
Причем, съезд этот должен был произойти обязательно до 12-го мая.
Я послал Коношенко к Вишневскому в Союз Земельных Собственников проповедывать идею съезда.
Вишневский и другие очень решительно пошли навстречу этому делу.
В пашей партии, которая к этому времени была названа «Украинською Народною Громадою», тоже усиленно работали, завербовывая членов.
Главными воротилами там были: Николай Николаевич Устимович, Гижицкий и Мацко; последний человек очень работящий, но уже больно каких-то дореформенных убеждений.
.
Донцов
.
В это время я познакомился с неким Донцовым.
Он мне тогда понравился также тем, что сознавал, что одними социалистическими партиями дела не сделаешь:
Он недурно писал в ''Новой Раде», и все его статьи мне нравились.
Впоследствии я назначил его начальником Украинского пресс-бюро, но он оказался совсем не на высоте, только жаловался на всех, а сам ничего не делал.
Да и физиономия его при работе в правительстве выяснилась совсем не такой, как я ожидал, а главное, что мне в нем не понравилось, это его крайняя галицийская ориентация.
(Этот самый Донцов, с которым я нянчился и которого я вытаскивал за уши из всяких неприятностей, лишь только потому, что видел в нем человека более уравновешенного образца мышления в вопросе социальном, потом мне отплатил тем, что написал обо мне, через день после моего падения, статью возмутительнейшего содержания,
Я нисколько не обиделся, зная, что это удел всех тех, кто так или иначе перестал занимать то положение, которое занимал, но был лишь удивлен, что Донцов это сделал, считая его более крупной личностью.)
.
Вопрос о Гетманстве
.
Официально ничего не говорилось о Гетманстве и о предназначении меня в гетманы, по мысль эта, очевидно, бродила в головах многих.
Я никому своего мнения по этому поводу не говорил.
В то время официально говорилось лишь о смене министерства и замене тогдашних деятелей более культурными и работоспособными.
Списки эти предлагались различными учреждениями и партиями.
Очевидно, что это был период, когда немцы уже видели, что дальнейшая работа с Центральной Радой ни к чему не приведет, и; желая разобраться во всей тогдашней каше, обращались к тем, с кем успели познакомиться поближе и кто им казался на высоте задачи.
Относительно списка ко мне, например, обратился Василий Петрович Кочубей.
Знаю, что составление такого же списка было предложено Кочубеем, или кем-то другим, на обсуждение земельных собственников.
Я видел списки соц-федералистов, одними из первых сумевших вызвать у немцев доверие к себе.
Были и другие списки, теперь уже не помню подробностей.
Список партии «Украинськой Громады» обсуждался Николаем Николаевичем Устимовичем.
Конечно, как водится, все поназначали своих из своей партии.
Николай Николаевич Устимович был председателем совета министров, Любинский — министр здоровья.
Гижицкий ужасно хотел быть министром, но из-за его нрава и нескольких неминистерских выходок этот помер не проходил.
Меня предлагали в военные министры, но я отказался, указывая, что будучи всегда строевым начальником, я предпочел бы какое-нибудь высшее командование, а не должность военного министра, которая требует громадного знакомства с тыловой администрацией, с ученым ведомством, с техническими военными задачами.
Бутенко предполагали на должность министра путей сообщения.
Каким образом и кто позвал Бутенко к нам в партию, я не помню.
В то время он заходил ко мне.
Мы с ним познакомились, он произвел на меня хорошее впечатление, на членов партии тоже, таким образом он попал в список на должность министра путей сообщения.
Остальных министров партия, если не ошибаюсь, не могла назвать.
Все эти списки требовались чрезвычайно спешно.
Казалось, что время еще не настало для этого, а тут уже требовались списки министров.


Пост спочатку надрукований тут: https://don-katalan.dreamwidth.org/1750530.html.
Tags: германия, история, україна
Subscribe

promo don_katalan декабрь 29, 2014 14:39 116
Buy for 50 tokens
Расшифровка секретного плана адмиистративно-территориального устройства России после ее распада От гуляющих по сети различных вариантов "государственного" устройства будущего российских территорий отличается наличием территорий в совместном управлении, возвратом исторических территорий…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments