Salus populi suprema lex (988) (don_katalan) wrote,
Salus populi suprema lex (988)
don_katalan

Categories:

Александр Павлов. БЕЛЫЙ ДУХАН НА УГЛУ

Anatolii Kaganovych Киевские истории
После войны, 2 года, пока моя бабушка отвоевывала и отвоевала, т.к. дед был на войне, свою комнату на Владимирской, 49 в коммуналке на 36 жильцов, вся семья жила у родственников на Пушкинской, 39. Это как раз напротив дома Патриарха по Пушкинской, 36, где тогда располагалась миссия Американской гуманитарной помощи, которая, на всякий случай, контролировала так называемые базы "Разноэкспорта", распределяющие помощь от общественных организаций США и Канады. Так, к примеру, в июле 1944г. на Киевскую базу было завезено мужских пальто 7 813 ношенных и 1 300 новых, женских пальто 11 329 ношенных, детских пальто 4 434 ношенных, пиджаков мужских 10 996 ношенных, женских пиджаков 8 225 ношенных, штанов мужских 12 141 ношенных и т.д.
Но история не об этом.
Мой папа, которому в это время было 14 лет, и вся пушкинская шпана обхаживала водителя этой миссии, у которого был единственный в Киеве легковой Studebaker. А надо сказать, что была тогда у киевских пацанов мулька – прокатиться на всех трофейных и союзнических машинах в Городе. Они и списки поездок вели, чем очень хвастались.
Так вот водитель этой студебеккерной легковушки, у которого в штате Юта остались двое сыновей такого же возраста никогда нашей ребятне не отказывал, а соседей (компанию моего папы) еще и подкармливал.
Знаете, чем это кончилось? Когда моего папу загребли в 1953г. за отказ «каяться за жидов» во время дела врачей «отравителей», то сразу попытались припечатать ему шпионаж в пользу США, так как ими, сволочами, было, видите ли доказано, что этот водитель из Юты распространял через папу, среди комсомольцев Киева, листовки порочащие Советскую власть. Потом правда эта версия отпала, видимо по политическим причинам, а папе впаяли просто «еврейский буржуазный национализм и космополитизм».
Александр Павлов, который тоже жил в папином доме, написал прекрасный рассказ про это время и про это место. Почитайте, почувствуйте ностальгический вкус эпохи и портяночный запах Совка.
Александр Павлов. БЕЛЫЙ ДУХАН НА УГЛУ
Бывший дом наш на Пушкинской 39 представлял собой обгоревший, изу­родованный остов жизнесобирательного некогда организма. Рядом высились скульптурные руины — памятники былого великолепия. Кое-где сохранились и пригодные для проживания дома. На углу Караваевской, в нескольких ми­нутах ходу от нашего нового жилища, сохранился ресторан «Спорт». Этот двухэтажный дом представлял в плане букву «Г» — вытянутую и скошенную. На первом этаже располагались обеденные залы, а на втором — жилое помещение с единственным балконом, простиравшимся над входом. На пло­щадке перед дверью вечно курили посетители, прицепляясь пьяными взглядами к прохожим.
📷Этот бойкий ресторанчик был отмечен многими происшествиями. Так, мой отец заслушивал на бюро райкома комсомола дело Григория Новака, ре­кордсмена мира по штанге, «побившего всю морду» швейцару из «Спорта».
Новак часто появлялся на Евбазе. Он был среднего роста, с руками и ногами, кажущимися короткими из-за массы мышц, могучих, но лишенных рельефа. Своей чемпионской рукой он приподнимал над землей человека и, пока тот был еще в памяти, наказывал: «Скажи всем, что тебя бил Новак!»
Обычно он заходил к сестре и отхаркивал фразу: «Цилька, дай водки!». Ему подносили луковицу на закуску и стакан, который он выпивал традиционно — залпом. По гамбургскому счету он мог выпить неисчислимое количество водки, после чего и затевал ссоры, бил публику и администрацию.
Уйдя из спорта, Григорий Новак стал гвоздем цирковой программы: он «держал» на своем силовом аттракционе целое второе отделение. Сначала в самом деле подбрасывал трехпудовые «бульдоги», но затем перешел на дутые. С удавом не боролся, цепей и целых колод карт не рвал, но в мо­мент наивысшего напряжения врастал по колено в опилки на арене. Вместе с ним работали два его сына.
После освобождения Города в «Спорте», за светонепроницаемыми шторами, шли попойки уходящих на фронт отпускников, а также лиц, не подлежащих общевойсковой мобилизации. Партизаны и подпольщики, недавно вышедшие из лесов и подземелий, чувствовали себя здесь по-свойски. Как-то Митя Сумароков, политрук партизанского объединения, изрядно захмелев, стал мочиться в чей-то головной убор, лежащий на подоконнике. А фуражечка-то оказалась работника прокуратуры, который опротестовал по всем этажам ругательной науки сей афронт, вспоминая всех родственников Мити по материнской линии. В ответ комиссар воткнул ему ствол пистолета в рот, и служителя Фемиды заторосило, как Днепр у быков взорванных ки­евских мостов в ледоход. В то же время партизанский разведчик Коля-ма­ленький, проникнув в кабинет директора, засек, что другой прокурорский чин обращался за помощью в МГБ, якобы для задержания врагов народа, ос­корбляющих товарища Сталина. Партизанская вольница едва успела унести ноги через развалины Пушкинской, мимо владений митрополита, к нам, на Чудновского, 17, где и ночевала на полу, постелив пальто и завернувшись в дорожки и сорванные гардины.
В нашем дворе жила семья ассирийцев, переселившихся в Киев из Ирана в 1911 году и с тех пор добывающих хлеб сапожным ремеслом. До какого-то времени имели «паспорта Нансена», но потом их закрепостили серпастым-молоткастым, и они так и остались вымирающей ассиро-вавилонской ветвью. Собственно, Вавилон вспоминали из-за столпотворений, которые они устраивали, когда напивались и «резались». Беспробудное роковое пьян­ство изводило всю их касту.
В просторечья их называли просто «греками»: Еська-грек, Мишка-грек, Вовка-грек... Никакими генетическими талантами эти древние люди не радовали: до шестого класса дотянул только один из потомков Навуходоносора, но в области полового и торгового созревания они шли впереди нас, арийцев. По части же лихоимства и махлевания были подлинными персонажами восточных сказок, великими искусниками, толкователями снов. Избранную жертву обычно облапошивали, обирали в игре на деньги или просто цыганским манером.
Во дворе этот басурманский клан главенствовал, распространяя свое дур­ное влияние на подростков из иных сословий. Многим детям напрочь запре­щали с ними знаться, а за отбившимися зорко следили. Так что во всей ассирийской древности, в гордых царственных профилях, в колдовских гла­зах с радужным ободком зрачка, подернутых поволокой тысячелетней скор­би, было мало толку.
Грекам можно было днями валяться на крышах домов и сараев, плавиться от жары, сняв майки и поглядывая то в поповский сад, то на мешок бродячего старьевщика, то есть всюду, где можно было что-то стащить, «приделать ноги» и припереть домой в сырой подвал, где покорная, все терпящая мать спрячет и не выдаст. Но если у Фреда Рабинера пропадала английская такса Лорд, он бросался к грекам; если во время факельного шествия ребята с но­жичками снимали олимпийский костюм с сына богатых родителей, опять - таки обращались к ним. И они безотказно все возвращали.
Обычно мы курили «Ракету» в развалинах, в висящих лифтах и на лестницах изувеченных пролетов, иногда выпивали за четыре рубля сто граммов водки, едва дотягиваясь до стойки ларька, где торговал губошлеп Дизик. Лабиринты сараев становились ристалищами для драк-«стукалок». Тут про­являлись характеры, декларировались сословные представления о чести — правила «до первой сопатки», «лежачего не бьют», хотя в воздухе витала военная жестокость, и порой били и лежачего, и правого, и виноватого. Где только ни носила нас нелегкая: катались на тросе, привязанном к средней колонне разрушенного университетского портика, подсматривали за экста­зом парочек, попутно похищая градусники из метеорологической лаборато­рии Ботанического сада, купались во всех фонтанах — от Николаевского парка до Жилянской, сходились стенка на стенку с Кузнечной...
Жестче всего наказывались наши походы на Днепр, езда «на колбасе» и соскоки на ходу из трамвая. Не один пацан погиб при этом, а Вовка-грек лишился правого предплечья, неудачно выпрыгнув из вагона у Караваевской бани, как раз у сапожной будки его отца — вечно пьяного Абрама, умер­шего, в конце концов, от туберкулеза, который он подхватил, провалявшись в беспамятстве целую ночь на сырой земле.
На похоронах греки вынесли стулья и скамейки во двор, выставляя свою скорбь на всеобщее обозрение. Многочисленная родня из трущоб Бессарабки прибыла выразить сочувствие. Родственники собирали пожертвования, и я, чужой человек, сердобольно отдал последние 80 копеек, которые собирал для проигрыша тем же грекам.
Вовка же и с культей очищал чужие карманы и уносил все, что плохо лежало. Из тюрем его освобождали досрочно из-за чахотки, перешедшей в открытую форму. Незадолго до кончины он сидел на корточках, у сапожной будки, безучаст­ный к миру, курил и сплевывал. Тетя Зина, его мать, выдала нам стакан, из которого мы выпили принесенный мною самогон. Мимо проходил сумасшед­ший Веня, я звал его присоединиться, но он боялся грека. Веня целыми днями раскачивался на балконе, в него старались попасть камнем.
Вовку поддерживала водка: после возлияния лицо его алело румян­цем, а глаза сверкали из слипшихся от гноя век. В его покорности судьбе было даже что-то величественное. «Умер Вовка-грек», — говорила вся ули­ца, узнав о его кончине. И к этому нечего было добавить.
С греками был на короткой ноге — настолько, что даже понимал их язык — некто Лодик из соседнего девятнадцатого — склонный к босяцким забавам мальчишка из интеллигентной еврейской семьи. Отец его, дядя Миша, играл на скрипочке, ходила молва, даже в музкомедии, но вскоре переместился в фойе кинотеатра «Комсомолец Украины», где в составе оркестрика развлекал публику перед сеансом, а потом прочно осел в ресторане «Спорт», где сколотил квинтет, в котором отбившемуся от рук сыну определил клавишные, себе — щипковые, Саше-колбаснику — гитару и контрабас. Кто-то еще дудел в духовые, кто-то стучал пестиком и тарелками. Знатный по­лучился коллектив. «Мандолина, гитара и бас! Бессарабка, Подол и Евбаз!»
Это общепитовское заведение представляло собой шалое и злачное место. Часто всполошенный швейцар в фуражке с милицейским околышем выбегал на улицу и, дуя в свисток с горошиной, созывал на подмогу бли­жайшие патрули. В этом балагане решались блатные и темнокоммерческие дела. Он был из недорогих, интерьер его напоминал помещение рюмочной, а официанты — разбитных половых. Через какое-то время ресторан переименовали в «Кавказ», кухня задымила шашлыками и люля-кебабами.
Оркестранты питались в ресторанном буфете — в зале им сидеть не полагалось. Одежда их была пропитана чесночным запахом и соусными пятнами. Если появлялся Вовка-грек, его тоже угощали. Ему тогда уже немного нужно было.
Михаил Борисович на правах маэстро со своего музыкального амвона часто критиковал новые танцы, моды и нравы посетителей. Подзывая смычком стилягу, топчущегося на месте и высоко стреляющего коленями, он спрашивал как бы, между прочим: «У тебя что, яйца потеют?». Но танцор продолжал дергать свою даму в короткой юбке-бочонке.
По окончании танца этот патлатый попытался приклеить на потный лоб маэстро десятирублевую купюру, но был скручен и сдан наряду милиции. Он оказался студентом университета, другом Эдика, владельца жилплощади с балконом на втором этаже этого же здания. Именно оттуда студент с под­ружкой спустились в ресторан после партии преферанса, решив посидеть на мизерный выигрыш. «Тупица!» — вопил Эдик, тучный блондин с жир­ной, пористой физиономией и сальными волосами. Он возмущался, что его втянули в инцидент. Но исключения из университета не последо­вало, и, когда темнело, Эдик по-прежнему сидел на балконе, вдыхая испа­рения духана и, находясь в центре внимания, прельстительно улыбался прохо­жим.
Репертуар квинтета был обширен. Если на пороге появлялся денежный гру­зин, Лодик приветствовал его лезгинкой, узбека или перса — тоскливым азиатским тремоло. Он имел нюх на выгодного посетителя, но, обхаживая его, не допускал купеческих разгулов и панибратства. Брошенные деньги собирал «человек». Иногда Лодику передавали шампанское и цветы. Одна­ко, за его угодливостью скрывались своеобразное достоинство и некоторое презрение к публике.
В последнее время Лодик играл на пианоле. Классические мотивы упро­щались до шарманочного варианта, соло заказчика строго пресекалось. Сашка-колбасник все время держал нос по ветру, подбрасывая эмигрантские романсы и подражания разным исполнителям. Бывало, к разъезду он уже только мычал мелодию, рыдал, но аккомпанировал верно, и часто пускал ладошкой по гитаре барабанные дроби, заводящие в азартные пляски.
Официанты, как насосавшиеся клещи, отпадающие от затихающего в конвульсиях Молоха, нехотя обслуживали меня. Я расплачивался, не спрашивая цены. Этот маленький кутеж был моим отдохновением. Ресторан напоми­нал мне духаны Грузии, изображенные Нико Пиросмани. Лодик, нарушая запрет, подсаживался ко мне за столик. «Выпей», — предлагал я. «Не мо­гу, — отвечал он и, чуть повременив, добавлял. — Не могу отказаться».
Лодик ощущал себя совладельцем питейного заведения, но хотел перемен и по льготам стал оформлять документы в США.
А между тем все меньше старожилов оставалось на улице Репина, но оставшиеся продолжали трудиться в центре, как дядя Коля-грек, бельмастый кривой сапожник, сидевший на углу Караваевской и Кузнечной, а затем у дома Мороза. Он не пил, имел постоянную клиентуру и дожил до при­личного возраста. Но таких было мало. Плотно заселенный когда-то не­жилой фонд освобождался. В него хлынули родичи жлобов из ЖЭКов, что­бы вытребовать себе казенные квартиры на массивах. А тут еще начался исход евреев из Украины...
Михаил Борисович усыхал как шагреневая кожа. Ресторан снесли, пере­браться в другой, на выселки, он не пожелал и сидел с женой Дорой на скамейке в Николаевском парке, осматривая прохожих. Казалось, лицо его покрыто мучной маской, из которой темнеют влажные глаза.
Через некоторое время маэстро умер, поторопился остаться в род­ной земле. В гробу он покоился в парадном фраке и лакированных туфлях.
Лодик навещал мать каждый день, но через месяц после смерти мужа и она угасла. Я думал, что Лодик последует за ними, так он почернел от горя и водки. Но он уехал, и судьба его, говорят, ужасна. Был ли в Штатах свой ресторан «Кавказ», пели там угар­ные песни бывшие киевляне, можно ли было сквозь окна разглядеть заезжего «зверя», который тычет в тебя вилкой и велит человеку задернуть штору? Испытывали они бессознательное чувство голода, угнездившееся от бес­конечного стояния в очереди за хлебом?
Наше семейство тоже смела с родной улицы волна чиновничьего произво­ла. Семья распалась, ушли из жизни отец и мать, покончил с собой ампу­тированный Митя Сумароков. Умер от инфаркта, не дожив до шестидесяти лет, Григорий Новак... Теперь улица вместо привета вечерних окон являет непроглядные глазницы казенных проемов. Парк погружен во мрак преступления.
Но па­мять хранит благодать этих мест, и от нее жизнь становится светлее, и сердце облегчается в горе.
Когда-то мы с Лодиком играли в футбол у бассейна, где каприз скульп­тора изваял мальчика, сачком ловящего рыбу. Я заметил, что нет четверо­классника Олега, опытного инсайда. «Он умер», — пояснил Лодик. «Не может быть, — возразил я. — Такие маленькие не умирают!»
И в самом деле: живем мы вечностью детства. И оно умирает только вместе с нами.
Киев, 1994 г.
Пост спочатку надрукований тут: https://don-katalan.dreamwidth.org/2427922.html.
Tags: история, київ, левые, піар
Subscribe
promo don_katalan december 29, 2014 14:39 115
Buy for 50 tokens
Расшифровка секретного плана адмиистративно-территориального устройства России после ее распада От гуляющих по сети различных вариантов "государственного" устройства будущего российских территорий отличается наличием территорий в совместном управлении, возвратом исторических территорий…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments