Salus populi suprema lex (988) (don_katalan) wrote,
Salus populi suprema lex (988)
don_katalan

про освіту в Київі #сто_років_тому, восені 1920

Алі Татар-заде
Алексей Гольденвейзер:
Изъ кіевскихъ воспоминаній
Что сказать о жизни высшей школы при совѣтской власти?
Хотя я послѣдніе полтора года жизни въ Россіи имѣлъ непосредственное касательство къ академической жизни, я все же не чувствую себя призваннымъ разсказать всю ея печальную повѣсть.
Въ этой области, какъ нигдѣ, обнаруживался провинціализмъ нашей кіевской администраціи.
Мы жили отголосками Москвы и Харькова, верховоды нашихъ «Увуз'овъ»* и «Главпрофобр'овъ»** постоянно мѣнялись и дурили каждый по своему.
<* Управленіе высшими учебными заведеніями>
<** Главное управленіе профессіон. образованія>
Кромѣ того, я намеренно держался въ сторонѣ отъ всей административной части учебнаго дѣла, не вступалъ ни въ какіе комитеты и комиссіи и не участвовалъ въ тяжелой борьбѣ за сохраненіе высшей школы, которую вели въ нихъ другіе.
Я читалъ лекціи и былъ радъ, что мнѣ даютъ ихъ читать, не навязывая мнѣ никакихъ программъ.
Поэтому я и не могу дать достаточно полной картины школьной политики совѣтской власти.
Ограничусь отдѣльными штрихами, по необходимости отрывочными и бѣглыми.
Изъ всѣхъ институтовъ нашей жизни, вероятно, именно школа больше всего пострадала отъ того неудержимаго реформаторскаго психоза, которымъ вообще отличаются большевики.
Исторія высшей школы за послѣдніе годы есть исторія непрерывныхъ реформъ, рєорганизацій, переименованій.
При этомъ, со свойственнымъ имъ максимализмомъ, наши реформаторы обязательно бросались изъ одной крайности въ другую.
Напримѣръ, сначала было объявлено объ отмѣнѣ всякихъ экзаменовъ, балловъ и т.д.
Доступъ въ высшыя учебныя заведенія былъ открытъ для всѣхъ;
обученіе было, разумѣется, безплатнымъ.
А затѣмъ, черезъ нѣкоторое время, не только были возстановлены всѣ виды экзаменовъ, но еще были выдуманы истинно-драконовскія мѣры надзора и контроля за занятіями студентовъ.
Всѣ студенты стали считаться мобилизованными, а нѣкоторыя категоріи — «ударными».
Каждый студентъ былъ обязанъ ежемѣсячно сдавать не менѣе опредѣленнаго числа экзаменовъ;
въ случаѣ невыполненія этого, онъ подлежалъ немедленному исключенію
и имя его сообщалось въ «Губкомдезертиръ» для привлеченія на принудительныя работы.
Учебные планы и программы подвергались переработкѣ едва ли не ежемѣсячно.
При этомъ, если нечего было реформировать по существу, то хоть переносили старое съ одного мѣста на другое или мѣняли его названіе.
Юридическій фажультетъ университета былъ закрытъ.
Но черезъ нѣкоторое время онъ воскресъ подъ видомъ «правового факультета» Института Народнаго Хозяйства (то-есть бывшаго Коммерческаго института).
Въ программѣ новопспеченнаго правового факультета было вычеркнуто уголовное право, но зато введены два новыхъ предмета: криминальная соціологія и криминальная политика.
Въ названіи факультета иностранное слово было замѣнено русскимъ; въ названіи учебнаго предмета русское — двумя иностранными.
Духъ реформаторства былъ удовлетворенъ.
Студенчество представляло собой массу весьма пестраго характера и состава.
Большую его часть составляли прежніе студенты и студентки, прервавшіе свои занятія въ время войны и стремившіеся теперь наверстать пропущенное.
Хотя по новымъ правиламъ дипломъ не давалъ кикакихъ правъ и преимуществъ, все же студенты весьма ревностно стремились сдать побольше зачетовъ, набрать въ свои матрикулы побольше подписей.
Здѣсь, какъ и во всемъ, отражался духъ времени — всѣ чувствовали себя «sur la branche», никто не вѣрилъ въ прочность режима и всѣ «оріентировались» на предстоящее возстановленіе прежняго.
Если профессоровъ дергали постоянными реформами и измѣнеyіями учебныхъ плановъ, то студентамъ не давали покоя безконечныя регистраціи и перерегистраціи.
Большевики хотѣли добиться того, чтобы въ высшей школѣ обучались только дѣти пролетаріевъ и коммунисты.
Достигнуть этого было невозможно; но тѣмъ не менѣе, начальство съ большимъ упорствомъ занималось отсѣваніемъ наличнаго состава учащихся.
Для этой цѣли и выдумывали все новыя и новыя регистраціи, заставляли студентовъ заполнять безконечное количество аикетъ и отвѣчать на всякіе изустные вопросы.
Въ анкетахъ спрашивалось о занятіяхъ самаго учащагося во всѣ періоды революціи, о профессіи его родителей, объ его политическихъ симпатіяхъ и т.д.
На послѣдніе вопросы, естественно, стремились отвѣчать по возможности уклончиво (напримѣръ, на вопросъ объ отношеніи къ советской власти отвѣчали «лойяльное», на вопросъ о сочувствіи той или иной партіи отвѣчали «политикой не занимаюсь» и т.д.).
Разочаровавшись въ анкетахъ, большевики принялись за допросы.
Были образованы какія-то «тройки» изъ представителей начальства и «надежныхъ» студентовъ;
каждый студентъ долженъ былъ предстать предъ ясныя очи подлежащей тройки и подвергался инквизиторскому допросу.
По существу, однако, и изъ этого варварскаго пріема ничего не вышло.
Студенты изворачнвались, тройка записывала отвѣты, а затѣмь весь собранный матерьялъ клался куданибудь подъ сукно и вскорѣ предавался забвенію.
Въ Институтѣ народн.хозяйства, гдѣ я лекцій не читалъ и встрѣчался со студентами исключительно на экзаменахъ, я имѣлъ дѣло почти только со студентами прежнихъ временъ, — постарѣвшими, обвѣтренными въ окопахъ и потрепанными жизнью, но все же студентами прежняго типа.
Только на лекціяхъ въ Народномъ университетѣ и въ «Академіи нравственныхъ наукъ имени Л.Н.Толстого» я приходилъ въ сопрпкосновеніе съ новымъ типомъ студента, — студента не получившаго гимназическаго образованія, занятаго тяжелымъ трудомъ и урывающаго у вечерняго досуга два - три часа для пополненія пробѣловъ своего развитія.
Виечатлѣніе, оставшееся у меня отъ общенія съ моими слушателями, было самое отрадное.
Я видѣлъ предъ собой людей, дѣйствительно стремившихся къ знанію, внимательно слушавшихъ и задававшихъ вопросы, свидѣтельствовавшіе о подлинномъ, глубокомъ интересе къ предмету.
Для всей этой молодежи книга была абсолютно недоступна, журналовъ не было вовсе, газеты были полны надоѣвшими агитаціонными фразами.
Только на лекціяхъ ей приходилось иногда слышать слова, отрывавшія ее отъ печальной и тоскливой дѣйствительности.
Только этимъ можно объяснить, что несмотря на неблагопріятнѣйшія внѣшнія условія, лекціи посещались довольно исправно, а устраиваемые Народнымъ Университетомъ отъ времени до времени краткосрочные курсы* имѣли большой успѣхъ.
И это несмотря на то, что занятія зимой происходили въ нетопленныхъ помѣщеніяхъ, часто при жалкомъ мерцаніи керосиновой коптилки.
* Въ 1920 были организованы курсы на слѣдующія темы:
«Объ эмиграціи и международной жизни», «Товарообмѣнъ», «Управление фабричныхъ предпріятій», «Библиотечное дѣло», «Введеніе въ изученіе современной культуры».
Лекторы курсовъ набирались изъ наличныхъ остатковъ кіевской профессуры.
Организаторомъ ихъ былъ неутомимый Е.И.Кельманъ.
Если мнѣ было съ чѣмъ-либо жаль разставаться, уѣзжая изъ Кіева, то только съ этой аудиторіей въ Народномъ университетѣ и въ Академіи ...
Впрочемъ, оба учрежденія задыхались отъ различныхъ житейскихъ невзгодъ
и, насколько мнѣ известно, въ слѣдующемъ учебномъ году занятія ни здѣсь ни тамъ не возобновились.
.
Отъ учащихся слѣдуеть перейти къ учащимъ.
О нихъ страшно и больно писать ...
Могу сказать — не для оправданія какого либо политическаго тезиса, а по опыту и личнымъ наблюденіямъ, — что изъ всѣхъ слоевъ населения Россіи отъ большевистскаго режима сильнѣе всего пострадала интеллигенція.
Режимъ былъ направленъ противъ такъ-называемой буржуазіи, то-есть пртивъ представителей финансоваго и торгово-промышленнаго капитала.
Но у этихъ послѣднихъ было сравнительно много средствъ сопротивленія:
они имѣли запасы, на которые могли жить, они имѣли кредитъ, они въ значительномъ количествѣ могли выѣхать за-границу.
Интеллигенція и, въ особенности, дѣятели высшей школы были, напротивъ, совершенно безоружны въ борьбѣ съ ограбленіемъ и обнищаніемъ.
Ни запасовъ, ни кредита у нихъ не было.
Выѣхать очень многіе изъ нихъ не могли или не рѣшались.
И они остались и страдали больше и глубже другихъ.
Для человѣка духовнаго труда выселеніе, мобилизація, лишеніе привычной работы — все это чувствуется острее и болѣзненнѣе, чѣмъ для всякаго иного.
А зтому подвергались всѣ — интеллигенты не меньше другихъ.
Помню, какъ въ одну изъ эпидемій выселенія цѣлыхъ домовъ, которыя мы иногда переживали въ Кіевѣ, талантливый и заслуженный зоологъ, профессоръ кіевскаго университета, тщетно искалъ заступничества предъ всѣми властями.
Въ концѣ концовъ, онъ долженъ былъ выѣхать изъ своей трехкомнатной квартиры, такъ какъ весь домъ предназначался для какихъ-то желѣзнодорожныхъ мастеровыхъ.
Матеріальныя условія жизни людей науки были ужасны.
Педагогическая работа, по всемірной и вѣковой традиціи, оплачивается хуже всякаго иного труда.
Въ этомъ — и въ этомъ одномъ — совѣтская власть не отступила отъ традиціи.
Намъ платили гроши, платили съ запозданіемъ въ 2 — 3 мѣсяца ...
Предъ отъѣздомъ изъ Кіева, я зарабатывалъ около 20.000 рублей въ мѣсяцъ въ то время, какъ на прокормленіе небольшой семьи нужна была такая же сумма въ день.
Другіе, читавшіе больше лекцій и занимавшіе должности по администраціи учебныхъ заведѣній, зарабатывали больше — въ пять, въ десять, но не въ тридцать разъ больше.
И всѣ недоѣдали, всѣ тащили тяжести и рубили дрова, всѣ жили безъ книгъ, безъ свѣта, безъ бумаги, безъ рабочей комнаты ...
«Академическій паекъ» внѣ Петрограда и Москвы существовалъ почти только на бумагѣ.
Въ Москве же онъ былъ таковъ, что популярный литературный критикъ, имя котораго извѣстно всей Россіи, еле прокармливался вдвоемъ съ женой, а дѣтей долженъ былъ отослать въ колонію Собеза.
Пользовавшейся академическимъ пайкомъ Іосифъ Алексѣевичъ Покровскій — самый крупный цивилистъ въ Россіи — умеръ отъ болѣзни сердца, нажитой при колкѣ дровъ.
А его коллега по московскому университету, профессоръ-романистъ, Б.М.Хвостовъ, покончилъ съ собой, оставивъ записку:
— «Вотъ единственный способъ избавиться отъ сов'ѣтской власти ...»
То же сдѣлалъ годомъ ранѣе сенаторъ бар. Нолькенъ — неутомимый комментаторъ нашего торговаго законодательства.
Не проходило мѣсяца безъ вѣсти о новой смерти: умеръ Е.Н.Трубецкой, умеръ Л.М.Лопатинъ, умеръ М.Я.Капустинъ, умеръ С.А.Венгеровъ — не перечислить всѣхъ ...
Въ Кіевѣ академическій паекъ стали выдавать въ декабрѣ 1920 года и выдавали, помнится, всего мѣсяца три.
По нашимъ карточкамъ мы получали какую-то ячную муку, получали иногда пшено и умѣренныя количества сахара и соли.
Съ какой тревогой всѣ эти дары судьбы ожидались, съ какимъ трудомъ доставались и разносились по домамъ ...
Если большевики вздумаютъ построить памятникъ или тріумфальную арку въ честь совѣтской власти, то я представляю себѣ слѣдующій сюжетъ для фронтоваго барельефа:
Раннее зимнее утро.
Холодъ, снѣгъ и вьюга.
Еще полутемно.
На Николаевской улицѣ, у входа въ кооператипвъ, гдѣ выдается академически паекъ, задолго до его открытія, стоитъ профессорская очередь.
Тутъ и математики, и біологи, и языковѣды, и знатоки античной древности.
Почтенныя, сѣдыя лица.
Попадаются среди нихъ и жены и ребята — эти дежурятъ у привезенныхъ съ собой санокъ.
У каждаго профессора въ рукахъ нѣсколько мѣшковь или корзина.
Онъ ждетъ нѣсколько часовъ того счастлпваго момента, когда откроется дверь кооператива, ему насыпятъ въ мѣшки муку и крупу, онъ взвалитъ ихъ на плечи и поплетется домой.
Подъ барельефомъ можно сдѣдать надпись словами Ремизова:
— «Нищенскій хвостъ на паперти коммуны».
***
Я подлежалъ учету и мобилизаціи дважды: какъ юристъ и какъ преподаватель.
Случилось такъ, что одна изъ этихъ мобнлизацій спасла меня отъ другой.
Профессіональный союзъ учителей повторно пытался мобилизовать меня — въ первый разъ для чтенія лекцій въ красной арміи, во второй — на борьбу съ Врангелемъ.
Оба раза я предъявлялъ въ профсоюзъ отношенія «Губ'юста» о томъ, что я мобилизованъ какъ юристъ и никакимъ инымъ мобилизаціямъ не подлежу, и это меня вывозило.
Сама же юридическая мибилизація свелась къ тому, что мнѣ пришлось руководить практическими занятіями по уголовному праву на краткосрочныхъ курсахъ для народныхъ судей.
На этихъ занятіяхъ мы разбирали съ будущими совѣтскими преторами элементарные казусы о покушеніи, умыслѣ, неосторожности, соучастіи и т.п.
И занятія протекали безъ всякихъ инцидентовъ*.
* Только однажды обнаружилось одно маленькое разногласіе между мной и лекторомъ по теоріи уголовнаго права — обратившимся въ коммунизмъ петроградскимъ адвокатомъ Бессарабовымъ.
Въ одномъ изъ моіхъ разъясненій я указалъ слушателямъ на извѣстный принципъ, по которому кража, совершенная служащимъ у своего хозяина, считается болѣе тяжкимъ видомъ кражи, чѣмъ кража обыкновенная.
Повидимому слушатели не могли согласовать этотъ принципъ съ тѣмъ, что имъ пришлось услышать изъ устъ моего коммунистическаго коллеги.
Принципъ этотъ дѣйствительно, весьма расходился, если не съ теоріей, то во всякомъ случаѣ съ практикой совѣтскаго права.
Озадаченные слушатели попросили у Бессарабова поясненій.
Онъ пожалъ плечами и сказалъ, что я очевидно еще провожу буржуазную точку зрѣнія.
Курьезно, что не только юридическая мобилизація спасла меня отъ педагогической, но и vice versa — какъ будто въ качествѣ реванша — черезъ нѣсколько мѣсяцевъ преподавательство спасло меня отъ непріятностей, грозившихъ мнѣ въ качеств' юриста.

Пост спочатку надрукований тут: https://don-katalan.dreamwidth.org/2553502.html.
Tags: история, київ, левые
Subscribe

promo don_katalan december 29, 2014 14:39 115
Buy for 50 tokens
Расшифровка секретного плана адмиистративно-территориального устройства России после ее распада От гуляющих по сети различных вариантов "государственного" устройства будущего российских территорий отличается наличием территорий в совместном управлении, возвратом исторических территорий…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments